Настя затрясла головой. Сержант насупился:

— Бери, говорю. Кусай…

Настя сунула в рот конфету. На выходе из дежурки ее стошнило.

За мытье туалетов ее взяли в пассажирский поезд. В Большом городе Настя вышла в своей одежонке, пропахшей кочегаркой, больницей, нужником и скитаниями.

— То, что надо, — одной рукой зажимая нос, другой указывая на нее, проорал у Насти над ухом мужик в шляпе…, — забирайте…

Ее посадили в машину и повезли по городу. В каком-то большом доме с кучей людей и фонарей Настю раздели, помыли, одели в чужие, но чистые обноски.

— Клади ее возле урны, — кричал мужик в шляпе, — Мотор! Дворник пошел…

Настя заснула в тепле огромных ламп. Вечером ее разбудили и, сунув в руку несколько бумажек да коробку шоколадных конфет, вытолкали за дверь.

Настя шла по большим и чистым улицам. Выспавшаяся и также чистая. На ее обноски никто не обращал внимания. Да и не были они никакими обносками. Разглядела Настя, что это совсем новое платье. Порезанное только зачем-то ножницами.

А под мышкой у нее была красивая коробка.

— Девушка, вы не ко мне на день рождения идете? — зашел со спины какой-то парень.

Настя потрясла головой.

— А как же, как же я? — чуть не заплакал соспинызаходящий, — Я не могу больше один…

Настя пошла с ним. И осталась с ним.

Кассиопий был молодым потомственным токарем. Имел отдельную каморку и тягу к полноценной жизни. Он не обманул Настю — они расписались.

Настя расцвела, как роза на навозе. Прибрала каморку. Устроилась на швейную фабрику сначала ученицей, а потом — штатной мотористкой. И еще пошла танцевать в художественной самодеятельности. Что-то неудержимо тянуло ее на сцену, в яркий свет, в прыжки и вращения. И еще высматривала она в зале чей-то взгляд, чье-то лицо.

Настя увидела его ночью, лежа в постели. Как только заснул Кассиопий, Аполлионарий тут же явился к ней. В руках у него была книга о святом духе. И боль пронзила Настю от низа живота до самого сердца. И забормотала она, оправдываясь: